В мире

Российский контрактник: «Реально мы — фашисты. Мы — фашисты. Тут нет никакого другого слова»

«Очень хочется им [мобилизованным] сказать, конечно, чтобы они развернулись — сколько их там будет — и пошли в сторону Москвы, блин».

В мире gazetaby.com
0

Мобилизация в России продолжается уже неделю. Некоторых призывников уже везут на фронт (причем без подготовки); другие прямо на полу спят в казармах (похожих на тюрьму); третьи вынуждены на свои деньги покупать простейшие медикаменты и обмундирование (а что касается оружия, то в некоторых частях оно оказалось ржавым).

«Медуза» поговорила с российскими контрактниками и наемниками и спросила, что они думают об этой мобилизации.

Приводим рассказ одного из них.

— Если честно, они все там [в Украине] погибнут. Искалечатся и погибнут. Это же не подготовленная армия! Я, например, долго служил [по контракту], сам пробивался [на фронт] — и все равно оказался не готов. В первый же день понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Когда я сам добивался уехать на Украину, я был заряженным патриотом. Я поверил, что там какие-то нацформирования, «Правый сектор», «Айдар», «Азов». Плюс насмотрелся фильмов — «Солнцепек», «Ополченочка». Плюс в телеграме и телевизоре все каналы заточены под то, чтобы нам прокачать мозги.

Но еще пока нас в «Урале» (грузовой автомобиль, — прим. «Медузы») через границу везли, я понял, что это мы — оккупанты, мы — фашисты. Я «бортовым» был — то есть с краю борта [грузовика] сидел. Наблюдая картину, которая проплывает мимо. Которая остается после нас. Все эти разрушенные харьковские села. Я понял, что мы реально страну уничтожаем. Вместе с мирным населением.

Через населенный пункт проезжаешь — дети выбегают на дорогу и жестами тебе показывают вслед: либо «покурить», либо «покушать». У меня просто в голове не укладывалось это. Мир переворачивается, пустота внутри, ты понимаешь, что вся твоя жизнь до сих пор — фикция. Мыльный пузырь.

Так мы доехали до Изюма [в Харьковской области]. На передке [передовой] я был три дня — и снова прозрел, когда наша арта [артиллерия] по нам же и ударила. Потом начались эти глупые приказы…

Я немало прослужил и понимаю, когда меня отправляют на убой. И человек с большими погонами пошел на хер сразу: «Я не разменная монета, я военнослужащий российской армии — меня просто так в расход нельзя пускать». На что он мне ответил: «Так вы же просто мясо. Вы третий состав этого батальона. Знаете, где предыдущие два сдохли? И вы здесь сдохнете». А моему командиру группы он сказал: «Отправляй свое мясо вперед».

Это они пытались продвигаться и кидали нас на опорный пункт ВСУ [Вооруженных сил Украины], где и танки работали, и артиллерия, и пулеметы. И там было до роты личного состава — а нас всего 40 [человек].

Ты утром там просыпаешься одним человеком — а к вечеру ты уже другой. Метаморфозы с тобой происходят такие, что страшно становится. От того, как ты слеп был. И глух.

8

Тело погибшего российского военнослужащего на окраине Изюма. Фото Глеб Гаранич, Reuters/Scanpix/LETA

Я полежал два или три дня в окопе — и выехал на первой же попавшейся машине. Прыгнул в первый же транспорт, который поехал от наших позиций за продовольствием и боеприпасами. Мне сначала сказали, что «отказников не берем», но я нашелся: «У меня автомат, так что ты меня сейчас в любом случае возьмешь».

Доехал до Изюма, где наш штаб был, представился, заявил, что все: официально отказываюсь. Началась работа психологов, замполитов. Начали нас уговаривать, обещать золотые горы…

А потом я попал в Брянку, откуда жестких отказников сразу увозили в неизвестном направлении. Тогда я решил хитрить. Сказал всем: «Парни, вы чего, я не отказник — мне надо по семейным [обстоятельствам] съездить. В отпуск — и обратно! Я столько укропов положил, у меня руки по локоть в крови. Мой взвод — звери, они без меня никуда не пойдут». Изобразил, видимо, убедительно — вырвался.

Думаю, [мобилизацией] просто затягивают [войну] до морозов. До момента, когда Европа замерзнет. Я не понимаю, как вообще можно изменить ход этой войны. Потери будут огромные: если сейчас на одном, условно, квадрате сидят 10 человек пехоты, то теперь на этом же квадрате будут сидеть 100 человек. Под [украинской] артиллерией.

Чтобы начать «долбить укропов», как они [сторонники войны] об этом орут, до них еще добраться надо! А как эти 300 тысяч человек с автоматами смогут на что-то там [на передовой] повлиять? Это же толпа, необученная толпа. Даже профессиональные военные, когда они [оказываются] без поддержки авиации и танков, это всего лишь толпа. Еще при мне танков и авиации уже не было, а артиллерия била мимо. А иногда — по нам.

Я списываюсь сейчас с товарищем, который остается на передовой. Сообщил ему, что, мол, мобилизация. «Да слышали. А толку-то». Вот его цитата: «А толку-то»! Все понимают, что от мобилизации толку нет. Там сейчас даже люди, которые что-то умеют, огребают. А эти [новобранцы] не знают вообще ничего!

У меня, например, товарища мобилизовали. Он моряк, в 2005 году дембельнулся, всю жизнь в шахте проработал! Когда он мне сказал, что его мобилизовали, у меня мозг отключился сразу. Забрали и других знакомых: некоторые всю жизнь пастухами были, отары пасли. Они не помнят, как из автомата стрелять!

Шахтеры, безработные, пастухи, разнорабочие. Их забирают из поселков и небольших городов. Людей, которые не знают ничего в этой жизни.

Родственник мне на днях позвонил: «Я поехал [на фронт] — что надо взять?» Я посоветовал купить термобелье, носки, научиться очень быстро копать [окопы] и очень быстро бегать. Стрелять им, возможно, и не придется. Приехал — бросили тебя в лесопосадку — лежи. Как мог ему лайфхаков накидал, но средняя продолжительность жизни на переднем крае — до трех недель. Кто по полгода служит, те слишком фартовые просто.

Даже при этой мобилизации есть много лазеек, чтобы туда не поехать. Сломать себе палец или отрубить его. Сесть на зону. Это не выход разве? С зоны больше шансов вернуться живым. Если меня вызовут, я напишу отказ — за него по закону мне положено до трех лет.

Я лучше выберу три года зоны, чем поеду туда. Шанс выжить там настолько маленький… Мне один [знакомый] сказал: «Зона — пятно на всю жизнь!» А руки в крови вообще не отмываются.

Но никому из [мобилизованной] родни или знакомых [я, конечно, прямо] не рекомендую ломать себе пальцы, сдаваться или разворачиваться с фронта обратно, потому что это подстрекательство к нарушению закона. Они же не были там, они узенько пока мыслят — думают, что «мы все правильно делаем». И если кто-то из них брякнет [сообщит в органы], то меня посадят.

Сейчас вообще страшно: 1922–1939 годы — вот они начинаются снова, спустя сто лет. А очень хочется им [мобилизованным] сказать, конечно, чтобы они развернулись — сколько их там будет — и пошли в сторону Москвы, блин.

Да даже и те, кому я пытался что-то объяснять, меня не послушали. На словах никто не верит, понимаете? Я такой же был — и меня когда-то люди, которые уже побывали на Украине, пытались отговаривать. Звонили прямо с передка и говорили: не вздумай.

В [нынешних мобилизованных] я вижу себя трехмесячной давности. Но сочувствия у меня к ним нет. Если есть выбор у тебя, выбери жизнь! Да, в тюрьме, да, государство будет считать тебя преступником — но сам для себя ты преступником не станешь. Ты никого не убьешь. Ты никого не застрелишь.

Реально мы — фашисты. Мы — фашисты. Тут нет никакого другого слова. На Украине сейчас действительно денацификация и демилитаризация — но не для Украины, а для нас.

Подпишитесь на канал ex-press.by в Telegram и будьте в курсе самых актуальных событий Борисова, Жодино, страны и мира.
Добро пожаловать в реальность!
Темы:
мобилизация
Россия
война в Украине
Если вы заметили ошибку в тексте новости, пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter